События, решения
Подвиг
Что будет
Москва общество и власть
Единый номер для СМС пожертвований 3141
Закрыть
Приглашаем к сотрудничеству

Приглашаем к сотрудничеству

лиц, имеющих возможность содействовать привлечению пожертвований от крупных коммерческих структур, - на реализацию социальных проектов и программ СБОРа.

+7 (495) 225-13-16

sbor@sbornet.ru

Насущное
01.05.2019
ПРАВО НА ПРАВДУ<p>Интервью с Вероникой Марченко, директором фонда «Право матери»

Как журнал «Юность» повлиял на создание фонда, помогающего родителям погибших солдат, и чему учит война, рассказала Вероника Марченко.

Фонду «Право матери» уже больше 30 лет. Мы появились еще во времена Советского Союза. Началось это все совершенно непредсказуемо, когда я работала в журнале «Юность». Если иметь в виду нашу тему, в 1987 году журнал прославился тем, что опубликовал повесть Юрия Полякова «Сто дней до приказа», первое художественное произведение про «дедовщину» в советской армии. Это было самое начало перестройки, в «Юности» происходили изменения, появлялись новые отделы, рубрики. В частности, открыли «20-ю комнату» — молодежную редакцию, которая начала писать про хиппи, панков, металлистов, люберов, рок-н-ролл, про что-то неформальное, о чем никогда не писала советская пресса. Я там оказалась, когда только-только поступила на журфак, это был мой первый курс… Увидев меня однажды во «Взгляде», мне написали мамы погибших солдат, я получила несколько писем и стала готовить про них первый материал.

Он делался довольно долго, я еще застала цензуру как учреждение, в котором надо было «литовать» тексты. И поскольку в моем материале речь шла об армии и упоминались дислокации воинских частей и все такое, мне это все красным карандашом строгие тетеньки вычеркивали.

Это была первая моя публикация о погибших солдатах. У «Юности» тогда тираж был 3,1 миллиона. И в ответ я получила три гигантских мешка писем от семей погибших. Стало понятно, что их много, ими никто не занимается, у них одни и те же проблемы. Каждому из них говорили, что ваш случай — единичный, а вообще в армии все прекрасно и это только лично вам так не повезло. Но это, естественно, было не так…

Это просто была работа журналиста, который общается со своими читателями. Среди моих читателей тогда, например, была Людмила Зинченко, которая через какое-то время создала Ассоциацию солдатских матерей в Челябинске. Многие другие тоже потом, во времена 1990-х, что-то активно делали в стране…

Получив письма, я пригласила этих мам в Москву, они все приехали — из разных городов России, из Прибалтики, Украины (еще СССР был). Встретились, стали думать, что можем сделать. Надо понимать, что любая редакция СМИ тогда была и судом, и прокуратурой, и адвокатурой — всем вместе. То есть редакция могла писать на своем бланке какие-то запросы, письма, просьбы, ходатайства, отправлять их в инстанции. Чем, собственно, я и стала заниматься для героев своих материалов.

А потом в 1990 году в СССР вышел первый закон об общественных объединениях, и стало возможным зарегистрироваться. Одним из первых в стране тогда зарегистрировался, по-моему, «Мемориал».

У нас было бесплатное помещение, с разрешения редакции мы там собирались. Еще была пишущая машинка, никаких компьютеров тогда, естественно, не существовало.

Мне тогда было лет 17-18, первый-второй курсы. Какое-то время мы существовали как волонтерское объединение, как это на современном языке называется. Всем можно было прийти ко мне на работу вечером, нам давали конференц-зал, и мы сидели, обсуждали что-то. Это было на уровне «красного уголка». Какие-то письма писали, на запросы отвечали. Естественно, никакого законодательства тогда не существовало в том плане, чтобы можно было добиваться каких-то льгот, пенсий и т.д., — всего того, за что сейчас мы судимся. Тогда ничего этого просто не было — никаких страховок, единовременных пособий за гибель, особо расследовать ничего тоже никто не расследовал. Тем не менее, мы переписывались, например, с военной прокуратурой, я брала интервью у главного военного прокурора. Вот такая у нас деятельность была. Мам, конечно, поддерживали и объединяли, они общались друг с другом.

Мамы, поскольку это все было на волне перестройки, активно ходили по всяким приемным, к Горбачеву, куда-то еще. На этой волне как раз, в 1991 году, вышло первое постановление Совета министров, еще был СССР – ввели страхование военнослужащих впервые вообще в стране, какое-то законодательство в этой теме стало появляться потихонечку.

Первым, собственно, «проектом», опять же современным языком говоря, было издание Книги памяти. Мы начали собирать фотографии погибших ребят, какие-то коротенькие истории, точку зрения мам на факт гибели их сыновей. Потому что, конечно же, это все были случаи, по поводу которых были вопросы. То есть мамы не были согласны с тем, что их дети «самоубийцы» или что «сын внезапно заболел и умер». Официальное следствие не могло никаких других версий предложить. А они хотели высказать, что все не так и что есть какие-то мысли и даже какие-то факты. И вот мы делали такую книжку. Она издалась тоже абсолютно бесплатно. Это было такое замечательное время, когда можно было вообще все делать бесплатно. Я ходила два или три года — уже не помню точно сколько, но долго — как на работу в издательство «Известия», там был знакомый. Приходила и просто: «Бу-бу-бу, издайте, пожалуйста, вот, издайте, пожалуйста». Ответ: «Да, обязательно, приходите через три дня». И вот так «через три дня» я приходила три года, а потом, действительно, ее издали.

Фонд зарегистрировали в 1993 году. Примерно в эти годы разогнали ЦК ВЛКСМ, ЦК КПСС. И в центре Москвы оказались пустующими их площади. Тогдашние депутаты Мосгордумы, активные граждане демократических взглядов эти помещения «выбивали». В частности, здесь им удалось «выбить» помещение для Московского центра по правам человека. То есть название уже было, а наполнения этого центра не было. Нас позвали сюда знакомые, сказали – некий Алексей Смирнов собирает народ, приходите, у вас будет свое помещение, будете там как организация сидеть. И вот сейчас мы с вами сидим в том самом нашем помещении, куда я пришла первый раз в августе 1992 года. Единственное, что изменилось, сейчас эта комната целиком наша и есть еще одна — напротив, а изначально нам здесь принадлежала четвертинка. То есть в этой комнате на 16 метрах сидели четыре разные организации.

Где-то с 1995 года все пошло активнее, новых законов стало много. И помимо того, что мы по-прежнему собирали материалы для Книги памяти, издали уже несколько выпусков к тому моменту, начали издавать еще и газету. Она у нас до сих пор издается. И не только в электронном виде. Сейчас она скорее как мини-бюллетень.

В какой-то момент нам надо было решить, по какому пути мы пойдем. И мы решили, что не будем ходить по пути голодовок, забастовок типа «шахтеры на Красной площади», хотя были желающие делать именно так. Но мы решили, что пойдем по правовому пути.

В 1995 году у нас появился первый грант швейцарский, потому что тогда пришли западные благотворительные фонды. Грант был что-то около 20-50 долларов в месяц, примерно таких масштабов, но этого нам хватило, чтобы платить девочке, которая сидела на телефоне. Это был доход для ее семьи очень существенный, потому что это были времена, когда люди не получали зарплату годами. И вся семья жила на эти маленькие деньги, которые мы ей платили…

Постепенно мы продвигались дальше по этому пути, появлялись какие-то новые сотрудники, новые направления. Уже начали активно ходить в суды.

Чем 1990-е были хороши, так это тем, что чиновники были немножко другие. То есть, они еще были «советские люди» в хорошем смысле этого слова, с ними можно было нормально разговаривать. Юрист мог написать ходатайство, указать, что вот обратилась такая-то мама погибшего солдата, у нее есть право на то-то и то-то в соответствии с такими-то законами, статьями разложить эту аргументацию и просто послать по почте. В ответ мы могли получить: «Да, конечно, все ей назначено». То есть никто людей не «футболил» по судам, вообще идеи такой не было. Поэтому почти 90% всего решалось просто тем, что надо было написать официальное ходатайство, изложить аргументированно юридическую правовую составляющую. Отфутболивание началось где-то с 2000-х годов. Со второй половины 2000-х это нарастало, нарастало… Когда начали оценивать работу чиновников по критериям абсолютно формальным, когда стало возможным отказывать, потому что начальник велел и пофиг, что написано в законе. Когда начальник стал выше закона. То есть ты сам, как у нас кто-то сказал, «горошина в трехлитровой банке», ты – никто, а потому «не бери на себя ответственность». На государственной работе мелкий чиновник какой-нибудь, ответственности ни малейшей: делаю, как мне велено, не задумываясь ни о чем, вопреки здравому смыслу, закону и всему, лишь бы досидеть до конца рабочего дня, а потом и до пенсии… Вот после этого все стало решаться только через суд.

Постепенно сложились три наших направления правовой поддержки. Первое – уголовный процесс, собственно, расследование причин гибели и обстоятельств гибели, второе – социальные дела (пенсии, льготы и т.д.) и третье – моральный вред. В советские времена его невозможно было компенсировать, просто отсутствовали само понятие и статья в кодексе, а потом она появилась в Гражданском процессуальном кодексе, и с 1993 года это стало возможным.

Первые наши дела, связанные с темой компенсации морального вреда, начались во время Чеченской войны. Это огромная веха в нашем развитии, потому что просто толпы людей ходили по Чечне в поисках своих пропавших детей. Потом они приходили сюда, и мы вместе с ними это все переживали, с кем-то ездили вместе на захоронения их детей.

В этот момент мы очень четко поняли, на чьей мы стороне и почему после этого с какими-то определенными взглядами и позициями у нас уже никогда не будет компромисса. Потому что между нами эти трупы лежат, и это уже ничем не исправить.

Война тогда положила водораздел между многими людьми, это факт. Это был такой исторический момент в правозащите вообще, можно сказать. Мы начинали, когда кончилась Афганская война. В 1989 году вывели последние войска, и казалось, что это были последние военные действия, в которых кто-то у нас погибал. А потом через несколько лет началась Чеченская война. Одна, вторая… и понеслось. В судебных делах мы шли, конечно, по западной модели, другой, собственно, и не существовало. У нас в Советском Союзе не было такой нормативной базы и, соответственно, судебной практики. Мы шли по примеру судебных процессов, условно «Джонсон против Соединенных Штатов», то есть гражданин против государства. Государство виновато в том, что официально призвало твоего сына в армию и послало его фактически необученного на войну, не создало ему условий для безопасной службы. И вообще создало ситуацию боевых действий на собственной территории, не сумев решить проблему мирным путем. А когда боевые действия начались, не вводилось ни чрезвычайного положения, ни военного положения, ничего. И эта юридическая ложь очень ударяла и по самим ребятам, и по членам их семей.

Например, если солдаты попадали в плен, они были военнопленными по факту, но не считались таковыми юридически, то есть на них не распространялись никакие нормы международного права. Грачев, тогдашний министр обороны, сказал, что ребята «умирали с улыбкой на лице». Этого ему, конечно, никто никогда не простит. Штурм Грозного в январе 1995 года начинали по картам города 1950-х или 1960-х годов, то есть там просто была абсолютная безответственность и цинизм. Начав войну, никто не подумал о том, какие будут последствия. В частности, что будут трупы с оторванными руками, ногами, головами, которые невозможно будет опознавать. Никаких идентификационных лабораторий просто не существовало.

Несчастные мамы и жены ходили по Чечне, искали своих детей и мужей. Они бросали работу, дома, семью и годами ходили по этой Чечне, по этим горам три года, пять, семь лет. Потому что были очень разрозненные сведения, информация, где был бой, где кого закопали, а может, и не закопали, может, он в плену.

У официальных должностных лиц не было вообще никакой информации. Люди ехали сами на территорию, где были военные действия, чтобы что-то узнать. И матери тоже попадали в плен, и переживали пытки и ужасы войны. 124-ю судебно-медицинскую лабораторию открыли в Ростове только спустя время. А война шла, и все эти трупы, их фрагменты, части лежали в железнодорожных вагонах, просто длинный состав стоял, и каждый вагон был набит трупами. И вот мамы или жены ходили, открывали эти вагоны и искали своих — по какой-то родинке на руке и еще чему-то, по тому, что осталось.

Сами родители погибших ни копейки никому не платят, спонсоры, грантодатели или жертвователи оплачивают эту работу в течение года. Это было именно так организовано и создано изначально. Сейчас нас совсем мало, потому что такой период, когда закончился проект, который велся на средства президентского гранта, полученного в 2017 году. Сейчас мы работаем на частные пожертвования простых людей, а это маленькие поступления. С бизнесом у нас сложные отношения, поэтому никаких крупных спонсоров, которые бы нам отстегивали миллионы из личного или корпоративного кармана, у нас нет. Есть компании, которые помогают нам в натуральной форме, предоставляют свои услуги бесплатно или со скидкой. Но вот именно деньги – нет, практически ничего этого нет. Просто люди жертвуют по 100 рублей, 1 тысяче рублей. Им легко поставить себя на место обычного человека, потому что они и есть те самые обычные «человеки». С бизнесом все сложнее, хотя найти фонд эффективнее нас — в соотношении вложения и отдачи – сложно.

В год нам поступает обращений от двух до трех тыся от семей погибших. Все обращения у нас фиксируются. В этом смысле если мы будем работать по 12 часов в сутки, то зафиксированных обращений станет еще больше. Чем экономическая ситуация хуже, тем социальных проблем больше. То есть обращений огромное количество, и тенденция — на их увеличение, к сожалению. В 2018 году было 73 судебных процесса, 153 судебных заседания в 29 городах. Выигрываем от 70 до 90%. Сразу в первой инстанции. Если бы еще у нас суды были адекватнее, чем сейчас, и не принимали порой решений на основании каких-то своих неправовых представлений… И если бы совсем все было хорошо, мы бы, наверно, все 100% выигрывали. Потому что мы идем с абсолютной правовой позицией, по-честному, с нами бессмысленно спорить: все позиции досконально проработаны и отточены, у юристов великолепное образование, огромная практика…

АСИ

Комментарии

Андрей Муромцев[ 25.05.2019 06:01:56 ]
У меня сложный инсульт VISA 4276 6725 0376 8702 Возьму любую сумму. 1000 рублей. Надо жить. Благодарю.

Андрей Муромцев[ 24.05.2019 05:37:59 ]
У меня сложный инсульт VISA 4276 6725 0376 8702 Возьму любую сумму. 1000 рублей. Надо жить. Благодарю.

ION GARUAOV[ 23.05.2019 15:24:54 ]
Евро кредитный банк предлагает 3% кредит всем срочно нуждающимся Здравствуйте, я обращаюсь ко всем людям, нуждающимся в их часть выдачи кредитов от 2000 до 500 000 евро, с возможностью их погашения с процентной ставкой 3% годовых и сроком от 1 до 15 лет, в зависимости от запрашиваемое количество. Я делаю это в следующих областях: - Финансовое кредитование - Инвестиции Недвижимость - Консолидация задолженности - Выкуп кредита - The сотрудники подписались к вам, если он действительно нуждается в большом информация. Пожалуйста, свяжитесь со мной по электронной почте: iongaruaov1982@gmail.com WhatsApp; +37377562197

Все комментарии (26)
В целях защиты от отправки сообщений роботами, введите в поле цифры которые Вы видите на картинке.
В центре внимания
Как вы думаете?
Это интересно
Электронный ящик для сбора пожертвований в пользу тяжелобольных детей

Реклама
 
Проект реализуется при поддержке Благотворительного совета г. Москвы